Насипат

Таисия Ирс

29.09.1819 год, карательная операция под руководством генерала Ермолова. 
Молочный туман, цепляясь за кроны вековых деревьев и медленно опускаясь, сизой дымкой окутывал спящий аул. Земля задрожала под копытами всадников, молча подбирающихся к аулу. Вдалеке показались глинобитные крыши, и всадники, в коих уже бродила дурная кровь, пришпорив коней, понеслись вскачь. «Ура-а-а!» - Неслись их крики, и воздух наполнился страшным перекатом гула и свиста, и бешеная армада вооружённых до зубов солдат огненной волной окатила мирно дремлющих предрассветным сном людей. Следом раздались холодящие душу и кровь стоны застигнутых врасплох людей. Русские штыки без разбору кромсали тела безвинных жертв. Иногда, визжа, пролетала пуля, догоняя ускользающую от этого ужаса жертву и укладывая ее рядом с теми, кто уже лежал, вздёрнутый на штыки. В куче лежали женщины, мужчины, дети и грудные младенцы. Вина этих несчастных - что довелось им родиться чеченцами. Тела жертв были настолько изуродованы, что без содрогания невозможно было на них смотреть. Ещё недавно спавшие безвинные люди сейчас лежали, захлебнувшись в собственной крови. Несколько десятков тел лежали с отрубленными конечностями, которые валялись то тут, то там. Ранний солнечный луч делал последнее усилие, стараясь пробиться сквозь редеющий туман, и, если бы солнце обладало свойством видеть, оно померкло бы от ужаса, представшего взору. 
 
Среди этого кровавого погрома, рядом с остывающими телами истошно заливаясь в плаче и без конца дёргая за спутавшиеся в сгустках крови волосы матери, сидел мальчуган лет четырёх. Его крик о помощи заглушали стоны умирающих. Солдаты, вдоволь налюбовавшись зрелищем, начали сжигать аул. Горели урожайные поля; что уцелело в пожаре, рубили шашками, чтоб никому не досталось, если случайно кто уцелеет. Дым от пожара густым чёрным, смрадным облаком застилал горизонт.  
 
Накануне, перед нападением русских, Насипат снился сон, где она, ещё совсем маленькая девчонка, вся охваченная страхом быть убитой русскими солдатами, бежит с родителями в чащу леса. Это было не один раз в её прошлой детской жизни. Но наяву  в это страшное утро ей суждено было увидеть продолжение своего сна. Она видит, как солдаты на её глазах вонзают штыки в тела мужа и детей. Одна из ее дочерей протягивает руки к солдату, в надежде пробудить в нем чувство жалости, но солдат протыкает худое детское тельце штыком. От увиденного она взвыла как раненный зверь, понимая душой, но разумом желая, чтобы это было продолжением сна. Но лужи теплой крови, искромсанные тела жертв говорили о реальности. "Я хочу умереть, мне незачем жить!" - проносится в ее мыслях. Силы покидают ее, она мечется, не замечая раны, словно стараясь вдохнуть жизнь в мертвые детские тельца, а затем падает в бездонный колодец.  
 
В страшную реальность возвращает ее раздирающий душу детский крик. Тяжело раненая Насипат сделала попытку открыть глаза, но вспухшие веки не слушались. Лизнув обсохшие губы шершавым языком, она сглотнула соленую от слез слюну. С трудом открыв глаза, приподняла налитую свинцовой тяжестью голову, осмотрелась по сторонам и увидела своих детей, чьи тела, изуродованные солдатами, лежали распростертые на земле. Там же лежал и муж со следами ран от штыков. Совсем невдалеке виднеется тело старшей шестнадцатилетней дочери, голова которой рассечена надвое. Сердце несчастной женщины пронзила щемящая боль, из груди вырвался глухой вопль, и Насипат опять провалилась в бездну мрака.  
 
Все тот же жалостливый детский плач вновь возвратил ее в мир живых. Этот крик дал силы, и Насипат поползла в сторону плача. Над селом клубился дым от пожара и густым черным облаком застилал горизонт, затмив собой утреннее солнце. Огненный столб из полыхающего пламени уходил высоко в небо, искры от которого разносились все еще по крышам догорающих домов. Воздух наполнился знакомым запахом гари, который пробирался вовнутрь, стесняя дыхание. "Горят кукурузные посевы," - догадалась она. "Чтоб вам так гореть в Аду, гяуры!" - крикнула она, собрав последние силы. Но никто не услышал ее проклятий. Ад, устроенный русскими солдатами, был ими покинут. Но будь там целая армия, в Насипат не было страха, был только слепой материнский инстинкт, спасти исходящегося в крике ребенка. И она ползла, переваливаясь через груды мертвых тел, пока не увидела впереди себя полуголого мальчугана.  
 
Черноглазый малыш теребил волосы матери, стараясь своим плачем привлечь ее внимание. Внезапно он замолчал, остановив свои полные от слез глаза на женщине ползущую в его сторону, но испугавшись то ли её вида, то ли прежний испуг заговорил в нём снова, он закричал, как резаный. Она взяла мальчонку на руки и, превозмогая нечеловеческую боль, приподнимаясь и снова падая, в паническом страхе двинулась в чащу леса. Ей к этому было не привыкать. Она не раз скрывалась, спасаясь в густых лесах от врага. И сейчас надо было спасти жизнь осиротевшего маленького человечка, волей судьбы оставшегося в живых. В этом бегстве от смерти в ее голове проносились обрывки детской жизни, она сравнивала себя с мальчиком, которого прижимала к груди. То поднимаясь во весь рост, то падая от усталости, она добралась до спасительного леса.  
 
Наконец отдышавшись, она присела с мальчуганом под громадным буком, чья густая крона дохнула на них утренней прохладой. Под порывом ветра о чем-то таинственно шелестела молодая листва, и вдалеке говорливо журчал ручеек. Только одна Насипат знала, что листва векового бука вымаливает у Всевышнего о спасении мальчика, и о том же журчит быстрый ручеек. Ей, конечно, хотелось им выплакать свое горе, но она не стала этого делать.  
 
Насипат постаралась проглотить ком в горле и обратилась к мальчику: 

- Как тебя зовут?

Немного успокоенный и обласканный ее жалостливым взглядом, он ответил:

- Салам.

- Салам, - тихо повторила она. - Какое красивое имя! - почти прошептала она, и малыш растянул в улыбке рот, который недавно сводило в плаче. Насипат крепко, по-матерински, прижала его к израненной груди, глаза против воли наполнились слезами, перед ней стояла картина, в которой она лишилась всей семьи. Убаюканный ее теплом, мальчик заснул, а она погрузилась в воспоминания.  
 
Незаметно опустилась ночь. Луна освещала мягким светом горы. Запах трав стелился над землей, где-то ухал филин и его колдовской крик эхом разносился над лесом. Но убитая горем Насипат в природной красоте видела лишь кощунство. "Почему от моего безмерного горя не упадут небеса на землю? Почему реки не повернут вспять?" - задавала она себе вопрос, а ее материнское сердце навсегда поселилось в том  селе, где остались лежать самые дорогие ей люди, ради которых она жила на этой земле. И Насипат от страшного сегодняшнего дня перекинула мостик ко дню давно минувшему, когда осталась круглой сиротой. Перед ее взором живо воскресли жуткие картинки из памяти. В тот день русские окружили село, где она жила со своми родителями, и начали штурм. Целый день село отчаянно сопротивлялось. Тела русских солдат лежали вдоль всей дороги, заняв всю проезжую часть. Но солдаты прибывали вновь, заполняя редеющие ряды убитых. А к вечеру силы стали неравны. После этого страшного погрома она лишилась своих братьев и сестер. А отец и мать погибли в том неравном бою при сопротивлении. Затем, как обычно, село сожгли, раненые и скотина заживо сгорали в огне. Мычание скотины и стоны умирающих, слившиеся воедино, долго слышались на догорающим селом. Насипат тогда было столько, сколько сейчас Саламу, и чудом уцелев в этом аду, была обнаружена родственниками, приехавшими предать земле останки убиенных.  
 
После, немного повзрослев, она задавала себе этот вопрос и сейчас пытается на него найти ответ: "За что так страдает несчастный народ? Сколько поколений еще должно пройти через этот земной ад? Почему на земле, доставшейся нам от предков, не дают жить?" Но в ответ лишь тишина. Только налетевший ветер шелестит густой кроной вековых буков.

- Лучше бы я тогда погибла, - прошептала Насипат высохшими губами и слезы градом полились из глаз по ее щекам, стекая на оголенное детское плечико.  - Лучше бы я тогда погибла, - и опять перед глазами возникла картина жестокой расправы над семьей, - но Всевышний решил иначе значит была на то Его воля. Он дал мне выжить, ради спасения сироты. - И картинки из памяти прошлого сменили нынешние. Кровавые погромы, жестокие штурмы и внезапные нападения мелькали перед глазами. И считалось удачей, если очередной карательный рейд приходился на лето, это вселяло надежду спасшимся выжить. А когда погромы приходились на зимнее время, людям доставалось от сильных холодов. Сколько раз, бывало, в трескучие зимние морозы взрослые разводили огромный костёр в лесу, где все грелись у его тепла. А мужчины всю ночь стояли в карауле. Она, маленькая, несмышленая девчонка, всё не могла понять, чего же хотят эти русские от них? И взрослые объясняли, что русские хотят забрать их землю, истребив всех чеченцев. «Защищая эту землю, умирали наши предки, и мы умрём, но врагу её не уступим», -  говорил её отец.  
 
Эту ночь заночевала она с мальчиком в глухом тёмном лесу, и не было в ней чувства страха одиночества или страха перед диким зверем. Все чувства притупились, только желание спасти ребенка любой ценой стало ее смыслом жизни. Три долгих дня и ночи шла она в далёкое село к родственникам по матери, чтоб на время остановиться у них, залечить рану и определиться с дальнейшей жизнью. Мальчик хныкал и требовал, чтоб она вернулась к его родителям. Он не понимал, что с ним произошло? Насипат без конца рвала молодую крапиву, обжигая руки. Перетирала её и ела с Саламом, чтоб не умереть с голоду.

- Вот скоро доберёмся до села, и ты попробуешь самый вкусный на свете и аппетитно пахнущий кукурузный хлеб, - говорила она Саламу. Ему нравилась, когда она так говорила, и он желал одного - быстрее добраться до места.

На пути в зарослях попадалась ежевика, она рвала сочные тёмные ягоды, налитые соком, и давала их мальчику. 

Наконец показались крыши домов, до села осталось идти совсем немного. Насипат держала в своей руке теплую ладошку Салама, он без конца спрашивал её, долго ли ещё идти? Раненый бок жутко пекло и болело плечо. Но она старалась не замечать этого, её вдохновляла мысль, что скоро они дойдут до места. Она крепко держит малыша за руку, налетевший теплый ветер шелестит подолом ее пыльного платья, платок сполз на плечи, обнажив спутавшиеся смоляные косы. Там за ее спиной остались лежать самые дорогие для нее люди, сожженное село, убитые сельчане. Впереди простиралось иная картина. Село без признаков войны, над которым витает аромат кукурузного хлеба, снопы искр из печной трубы, где готовят вечернюю трапезу да мирная речь, раздающаяся то здесь, то там.  
 
Там, за спиной - Смерть, впереди - Жизнь, которую надо выбирать ради спасенного ею же мальчика. Уже вечерело; скотина с полным выменем молока, мыча, возвращалась домой, оставляя за собой клубы пыли. Ещё недавно точно также возвращалась её корова, а теперь нет её, нет села, нет семьи, ничего нет. Во рту у неё пересохло, в горле опять стал ком, который мешал дышать… Собрав последние силы, они вслед за стадом вошли в село.  
 
 
Остановилась Насипат у старого дома, обнесённого высоким забором, толкнув здоровой рукой плетённые из толстых прутьев ворота, они оказались внутри просторного двора. Её дальняя родственница Халипат привязывала только что вернувшуюся с выпаса корову. Затылком почувствовала чей-то взгляд на себе, обернулась и не признала в женщине прежнюю Насипат. Бывшие черные, как вороново крыло, волосы посеребрило сединой, прежний блеск в глазах потух, веки впали, а лицо - сплошной сине-жёлтый синяк. Теперь в ее глазах только боль и страдание, уголки рта в ссадинах, с запекшейся кровью. Родственница, бросив верёвку от коровы, вытирая руки о подол старого платья, с плачем и криком бросилась ей на шею. Совсем расчувствовавшись и расслабившись, Насипат дала волю своим слезам. Тут вдруг острая боль пронзила грудь, и Насипат рухнула наземь, провалившись опять в темноту. Стоявший рядом Салам, испугавшись, начал тихо скулить. Все от мала до велика выбежали из дома, и только тут обнаружили, что Насипат ещё и сильно ранена. Её бережно подняли и внесли в дом.  

Когда она очнулась и пришла в себя, то увидела, что лежит на поднаре. Около неё суетились родственники, а рядом у ног устроился Салам, который не отходил от неё ни на шаг.

- Она пришла в себя! - закричала обрадовано Халипат. Рана была перевязана.  
- Теперь ты сто лет будешь жить. Ты с того света вернулась,- сказала Халипат. 
- Видно, не судьба мне умереть,- тихо произнесла она и посмотрела в сторону Салама, при этом лицо её посветлело.  
- Сынишка у тебя замечательный, - сказала хозяйка, ни словом не обмолвившись о тех, кого ей пришлось оставить на месте страшного побоища. Не время вспоминать об этом, бередить её душевные раны. Насипат приятно было слышать похвалу о сыне, она рукой провела по его голове и пригладила его ершистые волосы.  
 
Она была ещё слаба, но дело уже шло на поправку. Их каждый день поили парным молоком и кормили хлебом из кукурузной муки. Они были на положении гостей. По этому случаю, они занимали лучшую постель, еду, им оказывали особый почёт, сами же хозяева укладывались спать на полу и воздерживались в пище, чтоб досталось больше гостям. Насипат с усыновленным Саламом находились пока на этом положении. Но по мере её выздоровления решено было отстроить для них отдельный домишко, созвав белхи¹.

С каждым днём Насипат становилось лучше, тело набирало утраченные силы, щёки порозовели, только взгляд её жгучих чёрных глаз был всё ещё потухший. Да и разговорить её было невозможно. Так и прослыла потом молчуньей. Мальчик тоже приходил в себя, особо не тревожа воспоминаниями о недавно случившемся. Хотя иногда было видно, как он тоскует, никому не жалуясь, в одиночестве, как волчонок, потерявший мать. При виде этой картины сердце Насипат сжималось от жалости и горя, воскрешая в памяти страшные события. Но мирная жизнь текла, залечивая душевные раны. 
Время пролетело незаметно, для Насипат отстроили домишко, где она и жила вместе с сыном, обеспеченная всем необходимым, как и семья Джамирзы, ее дальнего родственника. Она занималась воспитанием сына, стараясь отдать ему всё, что осталось от израненной души. Чрезмерную любовь и привязанность она старалась не показывать. У чеченцев это было не принято, мальчиков воспитывали строго.  
 
Однажды вечером она наблюдала за Саламом из окна. Он занимался рубкой дров. Несмотря на малый возраст, в нем были уже задатки настоящего мужчины. Движения четкие и твердый характер были налицо. Надо ему расти под мужским началом, и не так долог тот день, когда он покинет ее.

 
- Скоро нужно будет тебе переехать в дом Джамирзы, тебе к сбору урожая стукнет семь лет, - тихо сказала мать сыну, когда он вернулся, закончив работу. - Джамирза - храбрый воин, не раз бывавший в смертельных боях с русскими, и получил не одно ранение.  
- Я готов, - ответил Салам. Он рос очень серьёзным и ответственным, весь в своего отца, погибшего в тот день на рассвете. Отец Салама был храбрым и мужественным человеком, снискавшим к себе уважение сельчан, что является самым высоким критерием для чеченца. Сын обещал быть похожим на него.

Салам рос добрым и отзывчивым, но и обид не прощал, не был задирой, но если его несправедливо обижали, дрался отчаянно и дерзко. Переход в дом Джамирзы был обусловлен рядом причин, главной из которых являлось воспитание в мальчике воина и защитника своей Родины. Начиналось оно с семи лет.  
 
Шли годы. Салам вырос под началом Джамирзы, был достойным и внимательным сыном Насипат. Она очень гордилась его успехами и тем авторитетом, который завоевал он среди своих сверстников. Уже в пятнадцать лет выступал в боях против русских, хотя Джамирза был против, считая, что он ещё слишком молод. Дети Джамирзы стали для Салама родными братьями и сестрами. И многие завидовали Саламу в том, что имел он не одну, а двух любящих его одиноково матерей и отца, который стал ему примером во всем. Салам рано женился по собственному желанию. Но в этом чистом порыве нашёл поддержку в Джамирзе и Насипат. Он считал, что должен как можно скорее пополнить свой род, дать ему достойное продолжение. Салам всё больше обращал свои взоры на родное село. И мечтал туда вернуться, но боялся своим желанием обидеть Джамирзу, заменившего ему отца.

Салам позже всё же вернется в свое родовое село, у него родятся три сына и две дочери. Он станет участником не одного похода против русских и в конце концов отдаст свою молодую жизнь за столь желанную чеченцам Свободу, чтобы мы, его потомки, никогда не знали колониального гнёта, а жили свободными и равноправными, какими чеченцы рождаются на этой Земле. Погиб Салам в 1840 году, в возрасте двадцати пяти лет.

Несчастная Медихат

Таисия Ирс 

Моя родная тётя, Медихат, прожила в казахстанской ссылке долгих четырнадцать лет. Она повторила судьбу своей матери (и многих матерей чеченского народа). Медихат, чьей памяти я посвящаю этот правдивый рассказ, будучи депортирована в Казахстан во время войны, смогла воссоединиться с мужем и встретиться с матерью, братьями и сёстрами только в 1958 г.

* * *

Тогда, в сорок четвёртом, Медихат волею судьбы оказалась в горах, в родовой башне мужа. Там они держали отару овец, табун лошадей и несколько коров. Её четверо детей находились с ней, а муж спустился в долину, за керосином и кукурузной мукой. Двое суток ждала Медихат возвращения мужа, а затем решила пойти за ним, узнать где он задержался. 
На душе было неспокойно. С утра, оставив маленьких детей и всё хозяйство на десятилетнюю дочь, она ушла в аул. Был февраль месяц, шёл колючий, мокрый снег с дождём, её тонкие чувяки все размокли, а позже, прихваченные морозом, задеревенели. Дул резкий, порывистый ветер, Медихат, кутаясь в шаль, шла навстречу ветру и аулу. Аул встретил её безмолвием.

«Сердце не зря тревожилось, что-то случилось», - решила она.  
Не было слышно ни мычанья скотины, ни ржанья лошадей, только слабый вой собаки тоскливый и протяжный. Не к добру они воют, ей говорили с детства: воют собаки, быть беде. Улицы и дома хранили молчание. Медихат подбежала к дому, толкнув деревянные ворота, очутилась во дворе и увидела страшную картину. Кругом царил беспорядок. Всё было перевёрнуто. Разорванные подушки белым пуховым покрывалом расстилались по двору. Валялась домашняя утварь, сундук свекрови, где хранились ценные вещи, лежал разбитый. Кое-где лежала одежда и обувка, брошенные наспех.  
- Куда же все подевались? - недоумевала Медихат.  
Сил не было зайти в дом, да и не было желания. Чутьё подсказывало, что дом пуст. Спиной почувствовав взгляд, она резко обернулась. Глубокий старец, с потухшим от горя и страдания печальным взором, вдруг обратился к ней: -  
- Тебе лучше, дочка, покинуть аул, и желательно побыстрее. - Здесь скоро будут русские и тогда будет поздно, -  
- Ваша (по-чеченски дядя)! - обратилась она к старцу. - Что произошло? Где вся моя родня и все односельчане?  
- Всех сослали в Сибирь и в Казахстан, в холода и морозы, а кто не мог идти, тех расстреляли. Я с сыном был в горах, - продолжал свой рассказ старец, - но мы видели всё на подступах к аулу. Времени давали мало, всех грузили на открытые машины и увозили в неизвестном направлении. Плач людей был слышен аж у сосновой балки.  
Дальше слушать не было сил у Медихат, долго крепилась она, всё стеснялась старика, но тут дала волю слезам. Надрывный крик, холодящий душу, вырвался из её груди и разнёсся над пустующим аулом. Она тихо опустилась на февральский снег, замёрзшими руками царапала корку льда, слёзы ручьями стекали по её лицу, волосы развевало ветром. 
- Вставай, доченька, пора тебе возвращаться, - сказал опять старик. - Отныне все мы бандиты и предатели и подлежим расправе без суда и следствия.  
Медихат встрепенулась, и первая мысль её была о детях: несмотря на жуткий холод, жаркой волной обдало её с головы до ног, затрудняя дыхание. Она попрощалась со старцем и поспешила в горы. Когда вернулась, дети не узнавали свою мать. Так подействовало на неё горе. Но самое страшное ещё ждало их впереди. Начались скитания, бегство, мучительные переходы по горам. Скрывалась с детьми в разных местах, без конца меняя ночлег и заметая следы. Ночевала в расщелинах гор. Медихат вспомнила про несчастного абрека Гайсултана, который долгое время скитался в горах, страдая от несправедливости и жестокости большевиков. И в конце всё же был убит русскими солдатами.

«Его участь была получше, чем моя, он не был обременён ответственностью за детей», - думала Медихат.  
И слёзы градом начинали литься из глаз. Дети от голода похудели так, что их качало ветром. Отара разбрелась, чувствуя, что нет рядом хозяина. Однажды Медихат всё же посчастливилось поймать барашка, но не решалась она зарезать его. Дело это чисто мужское, но что не сделает мать, чтоб не умерли с голоду дети. Она вместе с дочерью с большим трудом уложила барашка на снег, прочитав молитву, перерезала ему горло. Горячая алая кровь фонтаном забила из раны, Медихат затошнило, она отвернулась и закрыла глаза. Она с детства не могла видеть кровь и очень, бывало, жалела, когда её отец резал в доме живность. Медихат, будучи маленькой девочкой, убегала и пряталась в сарае, считая поступок отца очень жестоким. Но чтобы не замёрзнуть в горах от холода, чтоб от голода не умерли дети, она шла на всё. Разделав тушу, развели костёр. Дети, сидевшие вокруг костра с потухшим взглядом, от пьянящего запаха жаренного на костре мяса вдруг ожили. И за всё время их бегства и скитаний впервые они легли досыта наевшись.  
Утром следующего дня Медихат поняла, что совершила непростительную ошибку, разведя костёр в лесу. Солдаты НКВД, превратившиеся в лютых карателей, давно преследовавшие людей в горах, теперь вышли на след. Замотав детей в тряпки, взвалив на спину младшую дочь и остатки мяса, Медихат тронулась в дорогу. Шли очень долго, стараясь запутать след. Наконец остановились в пещере, где, дрожа от холода, поедая сырое мясо, просидела мать с детьми два дня. Отныне, где бы они ни останавливались, костёр не разводили. Дети не плакали, ни о чём не спрашивали и не просили мать, потому что знали: опасность ходит рядом. Опасность витала в воздухе и жила на земле. Боялись выйти на тропу, днём выходить из укрытия, пить воду. Повсюду была опасность. Однажды, почуяв, что напали на след, решила Медихат схорониться в выемке высокой скалы. Привязав младшую дочь к спине, двух других детей взяв крепко за руки, начала карабкаться по крутому утёсу; скользя, срывалась назад, поднималась и снова падала. Доползла до уступа, затем шла на помощь старшей дочери, которая терпеливо и молча сносила все трудности, как никто другой понимая и поддерживая мать в это тяжёлое время. Солдаты, как охотники за добычей, преследовали схоронившихся в горах людей, прочёсывали лес, многие попались в их сети и были загублены. На коротких отдыхах Медихат неустанно молилась, просила и призывала Всевышнего помочь ей и детям. Дни и ночи проходили в неустанных молитвах. Силы были на исходе. Мясо закончилось, опять наступил голод; спасла Асма, старшая дочь, у которой в карманах обнаружили остатки кукурузной муки. Медихат на закоченевшие детские ручки насыпала по горсточке муки, дети языком слизывали её и вновь тянули руку за новой порцией. Мать смотрела, как её дети голодным взором поглощают остатки, и тяжёлые мысли заполнили её голову. Она не знала, что может случиться с ней и детьми завтра утром, доживут ли они до этого утра?  
Жизнь в горах становилась невыносимой, любая депортация на фоне этих мытарств казалось раем. Но добровольно сдаваться русским она боялась. Боялась не за себя, а за детей, что не пощадят их, расстреляют. Морозы стояли как никогда суровые, голодные звери рыскали в поисках пищи по всему лесу. Медихат одинаково боялась и зверей, и людей. Однажды, оставив детей в пещере, она пошла на поиски еды и забрела так далеко, что чуть не сбилась с пути. Вдруг она заметила небольшую сумку, лежащую прямо на снегу; от волнения перехватило дух, когда, овладев с собой, подбежала и открыла её, то не верила своим глазам. Сумка оказалась набита всевозможной едой, но она вспомнила слова старца, предупреждавшие её, чтоб не притрагивалась к такого рода находкам. Русские обычно в таких сумках подбрасывали отравленную еду, зная, что скитающиеся, голодные люди подберут и таким образом решат свою судьбу. Медихат, замерзшая, шатаясь от голода, с пустыми руками возвращалась в пещеру. Сзади послышались шорохи и следом - громкий рык, она не успела обернуться, как была свалена огромной медведицей. 
Пришла в себя Медихат глубокой ночью, полная луна светом залила горную долину. Ночь была тихая, светлая. Ни шороха, ни ветра. Над ней величаво распахнуло свой купол звёздное небо. Она долго и пристально всматривалась в этот купол: как тяжело жить на этой грешной земле, и как манит своим спокойствием ночное небо. Только там, высоко – высоко, можно схорониться и обрести долгожданный покой. Так, увлёкшись размышлениями, лежала она долго. Но ей вдруг стало страшно. Медихат вся дрожала от холода: «Как я здесь очутилась, и где мои дети?» - начала она напрягать свою память. И в памяти воскресила ужасные картины произошедшего. Она помнит широко открытую пасть медведицы, помнит её звериный оскал, больше ничего...  
- Видно, я потеряла сознание, - решила она. Затем горькая усмешка скользнула по её лицу, и она подумала: 
- Медведь и тот побрезговал мной, не съел, а может, пожалел.  
Лёжа на снегу, пошевелила частями тела: всё на месте, надо идти. Но то ли страх, то ли холод сковал её; кругом тишина, только от порыва ветра начал осыпаться снег с огромных буков. Она пыталась встать, но какая-то сила придавила её исхудавшее, тонкое тело к холодной земле. Наверное, она так и осталась бы лежать, если бы не мысли о детях. Медихат встала и, оглядываясь по сторонам, пошла к пещере. И только тогда она заметила кровавую рану на спине, которая болью отдавала во всём теле. Она старалась этому не придавать значения и, подгоняемая страхом, прибавила шаг. От быстрой ходьбы пот заструился по всему телу. Кругом темень, холодные заиндевевшие ветки больно хлестали её по лицу. Боясь смотреть по сторонам, где повсюду ей мерещились ужасы, пугаясь звука своих шагов, она бежала в ночи. Вся её жизнь превратилась в сплошной бег. Наконец, вся исцарапанная, промокшая и еле живая, она под утро явилась в пещеру.  
Дети никаких эмоций не проявили, увидев её ранним утром. Не осталось сил реагировать, они тихо угасали от голода. Медихат опустилась на холодный пол, от боли в плече сводило скулы, пустой живот прилип к спине. Не о еде она думала, нет, она обняла своих детишек, стараясь согреть их остатком своего тепла. Но детям ее тепла было недостаточно, они хотели есть.

Вспомнила она своё босоногое, беспечное, как ей сейчас казалось, детство, свою мать, отца, братьев и сестёр.  
- Где же вы, мои родные? Неужели мы больше не увидимся? Как мне вас не хватает, - закричала она, спугнув своим криком летучих мышей, что висели, облепив всю пещеру. 
Затем припала к исхудавшим детским тельцам и горько заплакала. Вконец уставшая и измождённая, она вздремнула. И снится ей сон, где видит она своего отца, расстрелянного большевиками в 1937 г. Он стоит, как всегда в брюках-галифе, до блеска начищенных сапогах, в рубашке с нагрудными карманами, подпоясанной тонким поясом с серебряными украшениями, и говорит ей:  
- Дочка, ты должна ради детей спуститься с гор и пойти к властям, а затем соединиться со своёй семьёй. Пусть там чужбина, зато все вместе, тебе будет легче справиться с горем. Может случиться и так, что красные не помилуют вас. Но в горах вас ждёт участь не лучше. Наши отцы и мы страдали от русских, и вам теперь досталось. У этих людей нет Бога, и нет ничего святого. Они начали с разрушения храмов и религии. А люди без веры, они страшны. Мы все созданы Всевышним, и все должны умереть рано или поздно. Но до последнего нашего вздоха мы должны стремиться жить. Жить ради детей, ради них возвращайся в аул, - сказал он и растворился, как облако.  
Утром Медихат, мучаясь от боли в плече, встала, перед ней, словно живой, стоял образ отца, и в ушах был слышен его назидающий голос. Она вышла, набрала пригоршню снега, поставила оттаивать, позже талой водой начала делать омовение. Затем помолилась, всё отдала в руки Всевышнего и, собрав детей, начала свой спуск в долину.  
Утро выдалось морозное, солнечное. Под утренними беззаботными лучами солнца всеми цветами радуги переливался выпавший за ночь снег. Синева гор уходила высоко, сливаясь в заоблачной дали с небом. Тропинку припорошило снежком, осторожно ступая, чтобы не упасть, гуськом, друг за дружкой, начали они свой спуск на равнину. Медихат в последний раз окинула печальным взором молчаливые и гордые вершины гор, столь ею любимых, но доставивших ей немало страданий за последнее время, и шагнула навстречу новой, полной неизвестности жизни. Воздух был свеж и чист. Пройдя извилистую горную часть, прежде чем спуститься на равнину, решили остановиться на выступе, чтобы передохнуть и набраться сил. Медихат всегда любила здесь стоять и любоваться красотой долины... Далеко внизу, в равнине, как на ладони, просматривался весь аул с его нехитрыми строениями и голыми верхушками деревьев. Домики смотрелись как игрушечные, маленькие, с черными, в проталинах, крышами. Справа от села виднелась тонкая лента реки, покрытая голубой коркой льда, а у подножия гор вилась дорога в аул. Её и предстояло одолеть Медихат с детьми, да еще и засветло оказаться в селе. С неимоверными усилиями пройдя этот путь, шатаясь (дети цеплялись за мать), обессилевшие, они к вечеру перешагнули порог своего холодного, пустующего дома. Медихат, недолго думая, затопила печь, поставила на плиту кастрюлю с сушеным мясом и принялась делать галушки из кукурузной муки. Она знала, что недолго им придётся наслаждаться теплом и сытой жизнью, но, пока была возможность, они ею пользовались. В любой момент могли прийти солдаты и под дулом оружия погнать их в ссылку. Это в лучшем случае, а в худшем - расстрелять на месте.  
Дети, разогревшись от тепла, досыта наевшись, теперь выглядели иначе. На их лицах заиграл слабый румянец, и появилась еле заметная улыбка. Мать, увидев это, подумала: ради этого одного дня, одной сытой и тёплой ночи стоило покинуть горы. Вдруг ей пришла в голову сумасшедшая мысль, и она, быстро натаскав снега, растопив его на печи, начала купать детей. Никто не противился и не капризничал, как бывало раньше - малыши покорно подставляли свои исхудавшие и измученные тела под горячую и желанную струйку воды, что лилась из материнских рук. Какое это было блаженство для исстрадавшегося в мытарствах тела!.. Надо было столько пережить и выстрадать, чтобы понять цену обычной тёплой воде и приятной процедуре купания. Всех детей уложив спать и подкинув побольше дров в раскалённую печь, Медихат занялась очень важным делом: набивать карманы детской одежды кукурузной мукой. Это спасёт их от голода в последующей, долгой дороге в ссылку. Затем насыпала несколько котомок муки для себя.  
Встала Медихат очень рано, сердце подсказывало, что именно сегодня придут солдаты. Они давно учуяли, наверное, запах дыма, что валил из печной трубы. Она, несмотря на рань, подняла детей, накормила их горячим кукурузным чуреком, одела на них всё, что попадалось под руку, и повела с ними неторопливую беседу о дальнейшей судьбе. Дети с полуслова её понимали и безропотно соглашались выполнять всё, о чём ни попросит мать. Недолго пришлось ждать. Во дворе раздались крики и грязный русский мат, который лился из солдатских уст. Ворвавшись в дом вместе с клубом холодного воздуха, солдаты направили своё грозное оружие на беззащитную женщину и детей. Вытолкнули на улицу, и повели по заснеженной дороге в сторону бывшего сельсовета. Там поджидала машина "студебеккер", американского производства, всех погрузили в него, и повезли, как потом оказалось, в Грозный. В городе давали кипяток в грязных алюминиевых кружках. Вдоль всего перрона стояли военные и гражданские люди, которые смотрели на Медихат и на её детей, как на предателей и бандитов.  
Погода стояла холодная. Падал мелкий, колкий снег. Сырой, холодный ветер пронизывал до костей. С крыш привокзальных домов, из-под разбитой черепицы торчали стволы всевозможного оружия. Медихат в последний раз окинула прощальным взором родимый край и шагнула в товарный поезд, который увезёт её вместе с детьми в неизвестность. Ехали около месяца. Без воды и еды, спасались тем, что прихватили с собой. В дороге, много болели сыпным тифом, все заражались этой болезнью от вшей. Вши размножались с поразительной быстротой, кусая исхудавшие и измождённые тела обречённых. Наконец товарняк с Медихат и такими же, как она, спецпереселенцами подъехал к городу Кокчетаву, что находился в Северном Казахстане. Дул холодный ветер, пронизывая щели старого вагона. Медихат, вся онемевшая от холода, старалась своим последним теплом обогреть бесчувственные тела детей. В середине вагона стояла печь, на ней пекли чуреки из остатков муки. Тепло от печи тут же уходило через щели вагона, никого не согрев своим мимолётным касанием. Медихат и все переселенцы в вагоне, привыкшие к жаркому кавказскому климату и тёплым лучам солнца, тяжело переносили суровые казахстанские морозы.  
Наконец, колёса вагона заскрежетали по рельсам, поезд затормозил и остановился. Всех выгрузили прямо в снег – он взрослому доходил до груди. Позже пересадили всех на сани и повезли к месту постоянного проживания. Медихат немного говорила по-русски. 
- Где семья моего мужа? Есть ли надежда соединиться с родителями? - спросила она военного.  
Вопрос остался без ответа. Затем, выдержав паузу, военный из спецкомендатуры, сопровождавший её, злобно сверкнув бесцветными, как и все в его облике, глазами, процедил сквозь зубы: 
- Вы должны искупить свою вину перед государством и перед товарищем Сталиным.  
Медихат, вся съёжившаяся и вросшая в холодные сани, пыталась отыскать за собой вину:  
- Где же я провинилась и за что я должна искать оправдание? В чём виноват мой муж, брат и родители - перед партией, правительством и Сталиным?  
Очень многие чеченцы, в том числе её деверь, полегли в боях с фашистами, многие вернулись калеками, некоторые до сих пор были на фронте, на передовой, и там, сидя в окопах, узнали страшную трагедию постигшую, их народ. За что отдавали чеченцы свои жизни? Взамен они получили ссылку, голод, лишения и бесконечные унижения. И все, с кем переселенцы сталкивались, одобряли чудовищный план Сталина и его окружения, считая необходимым наказать своевольный, строптивый народ. Слишком любят и дорожат Свободой, умеют постоять за себя – значит, опасны!  
Ехали на санях три часа, и куда ни кинь взгляд, была одна белая степь. Какая разница с Кавказом! Неужели бывают столь необозримые степи?

Наконец, доехали до места назначения. Это был маленький посёлок под номером 03. Здесь и поселили Медихат с детьми. Женщину поразило то, что посёлок безымянный - словно мало в мире имён и названий, что нарекли его цифрами!.. Еще ее поразил глубокий снег, которым был в прямом смысле завален посёлок. Общались люди с помощью расчищенных узких троп от дома к дому, а всё остальное пространство лежало под толстым белым снежным покрывалом. Но самое страшное, что здесь не было никого из её родственников ни по мужу, ни по отцу.  
Посёлок под номером оказался секретным объектом по добыче урана. Посёлок славился не только добычей урана, но и лагерями для политзаключённых, куда поселяли в основном приговорённых к смерти: после нескольких месяцев работы на рудниках заключённые умирали. Их хоронили в безымянных могилах, и никто не знал, кто засыпан мёрзлым грунтом в этих ямах. К ссыльным всех национальностей в 1944 г. прибавились спецпереселенцы - чеченцы и ингуши. Половина из которых погибла в первые годы поселения, самые трудные и голодные годы. Самые невероятные слухи ходили по посёлку об урановых рудниках. Медихат слышала не раз, что там на самых тяжёлых работах в шахтах работают чеченцы.  
Однажды, оставив детей в нетопленой и холодной землянке, Медихат пошла к своему соседу, ссыльному немцу с Поволжья – она была наслышана о его добром отношении к ссыльным.. Звали его Герхард, а работал он охранником на рудниках. Медихат постучалась в дверь, почти вросшую в заиндевелый снег. После долгого молчания за дверью послышался голос. «Кто там?» - сурово спросили ее. «Откройте, пожалуйста, я ваша новая соседка», - ответила Медихат. Она вошла, вместе с ней в землянку ворвались клубы морозного пара, пришлось сначала присмотреться, и лишь потом начать нелегкий разговор.

«Я прошу вас помочь мне!» - обратилась она к Герхарду. «Что вас интересует?» - спросил он. «Я хочу знать, есть ли среди каторжников, работающих на рудниках, чеченцы? Может быть, там трудятся мои родственники?»

Разговор происходил в доме немца, но, услышав о просьбе Медихат, он испуганно посмотрел, озираясь по сторонам, приложил свой палец к губам, подавая знак, что надо молчать. Затем шёпотом сказал: 
- Стены тоже имеют свойство слышать. 
Сам же от страха весь побелел. Но в просьбе ей не отказал. На листке корявым почерком написал:  
- Напиши фамилии тех, кто тебя интересует. 
Медихат химическим карандашом печатными буквами вывела фамилию братьев и мужа. К её большой радости, люди с такими фамилиями никогда на рудниках 03 не работали. Она почувствовала душевное облегчение и утешилась этим известием. Хотя, может быть, их участь была не лучше…

Медихат не суждено было знать, что её брат не миновал рудники, только в другом месте, и оставил там свое здоровье.

Медихат, пережившая чудовищные первые годы, старалась хоть где-то устроиться на работу, чтобы дети не умерли от голода. И она вновь обратилась к Герхарду, чтоб он помог ей с работой; он порекомендовал обратиться к Зинаиде, которая работала в столовой.  
С такой просьбой чеченка подошла к заведующей поселковой столовой, толстой розовощёкой Зинаиде. На что та ответила: 
- Я из жалости к твоим детям взяла бы тебя, но не могу из-за этого лишиться сама работы. Чеченцев, как неблагонадёжных и опасных элементов, не разрешается брать в систему общепит. 
- Но чем же мы опасны? И в чём наша вина? - спросила Медихат. И продолжала:  
- Вся наша жизнь - борьба за существование. Всё, что про нас говорят, это сущий вымысел. И я очень надеюсь, что когда-нибудь восторжествует справедливость, и люди поймут, что нет за чеченцами никакой вины.  
- Я тебя понимаю. Я знаю, что ты не опасна, но так не считают те, кто сослал вас сюда. 
- А что считают те, кто сослал нас? - снова обратилась Медихат к Зинаиде.  
- Говорят, что вы можете отраву подбросить в еду, или ещё чего похуже. Узнав, что в столовой работает чеченка, люди откажутся от нашей пищи, - сказала завстоловой и принялась разливать еду.  
Медихат с жадностью смотрела на аппетитно пахнувшую похлёбку, вспомнила о детях, и жёсткий ком застрял в её горле. Зинаида поймала её взгляд, осмотревшись по сторонам, шепотом сказала: 
- Я вечером в бак для отходов брошу тебе немного хлеба, заберешь детям.  
Возвращалась Медихат, вся убитая горем, без надежды найти работу. 
»Как я посмотрю в голодные глаза детей?» - думала она. Придя, домой, постаралась детей занять и отвлечь от мыслей о еде. Привыкшие к постоянной нужде, они ничего не просили. Незаметно подкрались сумерки, Медихат собралась, надела фуфайку, повязала старый тёплый платок, взяла ведерко и, выйдя на улицу, словно растворилась в клубах морозного воздуха. То ли от радости, то ли от волнения сердце учащенно билось. Она до конца не верила, что в баке обнаружит хлеб. Медихат ещё издали увидела зелёный бак для отходов, прибавила шаг. Озираясь по сторонам, подбежала, подняла крышку и сверху увидела краюху хлеба, который они не ели уже целую вечность. Быстро схватила хлеб, словно у неё кто собирался его отнять, и сунула за пазуху, затем зачерпнула рукой, и мягкая, ещё не успевшая схватиться от мороза склизкая жижа, стекая по руке, очутилась в ведре. Она не могла поверить, что всё это безраздельно принадлежит ей, и без конца черпала отходы рукой в ведро. Наконец, доверху заполнив его, она побежала, спотыкаясь, падая, и при этом разлив драгоценное содержимое ведра на снег, собрала и побежала снова, подгоняемая холодным ветром. Запыхавшаяся, вся сияющая от радости, она забежала в дом, вытащила из-за пазухи согретый своим теплом хлеб, разделила всем детям поровну и принялась разводить огонь в печи, чтоб разогреть отходы. Дети, давно забывшие вкус хлеба и еды, уплетали за обе щёки. До высылки, если бы кто-то ей сказал, что придётся доедать за другими, она тому рассмеялась бы в лицо, но в тот миг Медихат была благодарна судьбе, пославшей им эти объедки.  
Каждый день уходил на поиск пищи, мать ела ровно столько, чтоб не упасть и принести детям еды. Но неустанно, между делами и бесконечным поиском хоть какой-нибудь работы, она искала своих родственников. Однажды по «чеченской почте» (через посредников) она получила сообщение от мужа, которого, оказалось, выслали в Среднюю Азию. Три долгих года искал он её и детей, но приехать и соединиться с семьёй было невозможно. Передвижение разрешалось только по определённому маршруту, нарушители сурово карались – 20 лет каторги. Потеряв всякую надежду воссоединиться с мужем, Медихат начала поиск матери, братьев (моей бабушки и моего отца). Но и здесь её ждала неудача…

Уставшая от бесплодных поисков, она продолжала искать работу.  
Пока не голодали, питаясь отбросами, дети воспрянули духом и немного пришли в себя. Только на младшую дочь больно было смотреть:кости обтянутые кожей.  Укутав ее в множество тряпок, напоив кипятком, мать вновь засобиралась за едой. В этот раз ждала её страшная неудача. Жестокий и беспощадный военный из комендатуры – тот, с выцветшими, будто стеклянными, глазами, которого так всегда боялась Медихат, вдруг возник перед ней, когда она наполняла ведро. С силой вырвал он из её рук почти полное ведро, вылил всё обратно, а Медихат толкнул так, что она отлетела и провалилась в глубокий снег по самую шею. 
- Это по твоей вине свиньи не доедают, если ещё раз замечу тебя, бандитское отродье, сгною на каторге!!! - кричал он, обезумев.  
Медихат знала: ему ничего не стоит привести свою угрозу в исполнение. Зарёванная, с пустым ведром вернулась она к голодным детям. И больше не посмела пойти к баку для отходов. Опять наступил голод.

Беда пришла не одна: жестокая болезнь скрутила Медихат, в жару, в беспамятстве, на глазах детей угасала она. Младшая дочь назойливо лезла к матери, греясь её пышущим от жара телом. А Медихат нуждалась в покое как никогда. Семь долгих дней пролежала она в бреду, на восьмой день пробуждение было ужасным! Её попытка присесть в подобии кровати не увенчалась успехом: что-то мешало и тянуло назад. От холода сводило скулы, голова раскалывалась. Она до боли в висках напрягала память, стараясь осознать, что с ней произошло. Материнский инстинкт пробудился вместе с памятью. Вспомнив о детях, она слабым голосом позвала старшую дочь, но в ответ была тишина.

Мороз, пробираясь по телу, закрался ей в душу. Медихат, приложив последнее усилие, кое-как села, и только тогда она увидела рядом с собой мёртвое тело младшей дочери.  
- Макка, моя маленькая Ма-кка-а-а! - истошно закричала Медихат, глядя на холодное тельце, застывшее у материнской груди. Видно, от голода, в безрассудстве, по старой привычке, как к последнему источнику жизни, приложилась она к материнской груди… Оторвав дочь от себя, мать вскочила и начала бить исхудавшими кулаками впалую грудную клетку.  
- Не уберегла свою кровинушку!.. - кричала хрипло Медихат, билась о дверь и, обессилев, упала в обморок. Снаружи никто не отзывался, да и некому было. Несколько чеченских семей проживали на другом краю посёлка, и добраться до них в том состоянии, в каком пребывала Медихат, было нереально. Через некоторое время Медихат пришла в себя и глазами поискала остальных детей. Наконец её взгляд остановился в углу землянки, где, обнявшись и обложившись тряпьём, лежали её трое детей. В них слабо теплилась жизнь. 
Медихат запричитала и поползла в их сторону, протягивая к ним руки. Оба мальчика лежали с открытыми глазами – в их взглядах медленно угасала жизнь. Щёки впали, носы заострились, парнишки ни на что не реагировали, и, если бы не слабое, стонущее дыхание, их можно было принять за мертвецов. Старшая дочь не сильно отличалась от братьев. Медихат решила взять себя в руки, собрала последние остатки сил, надела на себя всё тряпьё, что было в доме, и вышла. В огромном снежном сугробе недалеко от землянки она выцарапала яму. Затем, шатаясь, вернулась, завернула мёртвое тельце в старую мешковину и опять исчезла за дверью. Похоронила дочку прямо в снегу и с мыслью об оставшихся детях поспешила назад. Осторожно перетащила лёгких, как пушинки, детей, на свою старую скрипучую кровать, накинула на них всё, что имелось в доме, и опять убежала.

Первым делом она поспешила к дому немца - чтобы помог ей хоть краюхой хлеба для детишек. Но дом соседа встретил ее безмолвием. Окна землянки были забиты. Много позже чеченка узнала, что Герхарда и его жену расстреляли - за сочувствие предателям и изменникам Родины. Той же ночью у Медихат осталась одна надежда, и она побежала – хотя бегом ее движения назвать было нельзя - на конюшню, которая находилась недалеко от её дома: там должен быть навоз. Ноги не слушались, перед глазами плыли желтые круги… Ползком, но добралась она до конюшни. 
Наконец показались откормленные и сытые лошади, которые начали ржать, почуяв незнакомку. Собрав навоз и прихватив большой тюк соломы, Медихат покинула конюшню. Молитва не сходила с её уст: «Только бы остаться незамеченной!»

Никогда ни о чем она так не просила Всевышнего! За навоз, может быть, и «пронесло» бы, но за тюк соломы точно грозила каторга – худшая, чем эта. Полное ведро навоза давало надежду на спасение детей. Мысль об этом пришла в голову Медихат вместе с полубредовыми воспоминаниями о Кавказе. Там, в Чечне, не раз приходилось ей натирать полы конским навозом.Полы  в Чечне у всех были глинобитные. Тогда выловив из жижи  не переваренное в желудке лошадей зерно она вылавливала и выбрасывала. Теперь она хотела, наоборот, собрать зерна – только так был слабый шанс не умереть с голоду.

Из целого ведра навоза отыскалась четверть ведра зёрен. Жарко горела натопленная соломой печь, в котелке булькала драгоценная еда, в землянке стоял непривычный и стойкий запах варева. Сняв котелок с огня, Медихат всех разом накормила. На вторые сутки дети уже пытались самостоятельно сидеть.

Дети выжили. Наверное, только готовность матери пожертвовать собой ради их спасения помогла им выдержать нечеловеческие испытания, голод, холод и унижения.  
Наступила весна, а с ней и радость для всего чеченского народа. В марте 1953 года умер Сталин, а следом был расстрелян и его помощник Берия. Наметилось незначительное послабление в законах. Чуть легче стало жить, но все ссыльные жили с надеждой на возвращение домой.

Ждать им оставалось «каких-то» пять лет…